Глава пятая, где я (после краткой пробы моих умственных способностей) даю картину семейства Мимлы и Великого Праздника-сюрприза, на котором из лапы Самодержца получаю замечательный Знак почёта • Мемуары Муми-папы
Мемуары Муми-папы

Читатель познакомиться с мемуарами папы Муми-тролля — симпатичного Муми-папы. Он считает, что обязан перед самим собой своей эпохой и потомками описать печальную пору своего детства, замечательную юность, полную приключений, и, наконец, исполненную драматизма встречу с Муми-мамой, к радости и получению всех муми-троллей.

Глава пятая, где я (после краткой пробы моих умственных способностей) даю картину семейства Мимлы и Великого Праздника-сюрприза, на котором из лапы Самодержца получаю замечательный Знак почёта

Так вот, я и поныне почти убеждён в том, что друнт Эдвард возьмёт и усядется на нас. Вне сомнения, он горько плакал бы после этого и тщетно пытался бы заглушить голос совести, устроив нам похороны по первому разряду. С другой стороны, верно и то, что он очень скоро забыл бы про этот плачевный инцидент и пошёл бы и уселся ещё на каких-нибудь своих знакомых, безо всякого умысла разозливших его.

Как бы то ни было, в этот решающий момент у меня явилась идея. «Шурум-бурум!» — как обычно, шумнуло у меня в голове — и вот она, идея! С невинным видом я приблизился к этой пышащей яростью горе и с непоколебимым спокойствием сказал:

— Привет, дяденька! Рад свидеться с вами вновь. Как ваши ноги, по-прежнему болят?

— И ты ещё смеешь спрашивать меня об этом! — проревел друнт Эдвард. — Ты, водяная блоха! Уж так-то болят мои ноженьки! Уж так-то болит мой зад! И в этом виноваты вы!

— В таком случае, — сказал я, сохраняя самообладание, — вы, дяденька, особенно обрадуетесь нашему подарку — настоящему спальному мешку из гагачьего пуха. Изготовлен специально для друнтов, севших на твёрдое!

— Спальный мешок? Из гагачьего пуха? — сказал друнт Эдвард и близоруко воззрился на наше облако. — Разумеется, вы обманете меня и на этот раз, мошенники, морра вас побери. Эта самая… подушка… она наверняка набита камнями…

Он вытащил облако на берег и недоверчиво обнюхал.

— Садись, Эдвард! — крикнул Фредриксон. — Мягко и уютно!

— Ты и раньше так говорил, — отозвался друнт. — Мягко и уютно, говорил ты. А что оказалось на деле? Самое что ни на есть колючее, жёсткое, страшно каменистое, бугристое, скалистое, морра его побери…

И, сказав это, друнт Эдвард уселся на облако и погрузился в насторожённое молчание.

— Ну как? — сгорая от нетерпения, воскликнули мы.

— Хррумпфх, — угрюмо сказал друнт. — Кажется, тут есть несколько мест, совсем не твёрдых. Посижу ещё немножко, чтобы убедиться, следует вам всыпать или нет.

Но когда друнт Эдвард убедился, мы были уже далеко от того рокового места, которое так легко могло стать финальной сценой всех моих мечтаний и надежд.

К счастью, здесь, в этой незнаемой стране, мы мало что увидели — одни только округлые травянистые холмы повсюду Надо полагать, это была страна округлых холмов, и вверх и вниз по этим зелёным холмам карабкались невысокие булыжные стены, их было великое множество, и были они длинные-предлинные — детища нешуточного труда Ну а одиночно стоящие дома были по большей части сделаны из соломы, на мой взгляд — необычайно небрежно.

— Зачем они построили все эти булыжные стены? — удивлялся Супротивка. — Запирают они кого-нибудь в них или, наоборот, отгораживаются ими? И вообще, куда они все подевались?

Кругом стояла мёртвая тишина — и ни намёка на взбудораженные толпы, которые должны были бы ринуться к нам, поинтересоваться нами, нашим штормом, подивиться и пожалеть нас. Я был глубоко разочарован, и, уверен, все остальные разделяли мои чувства. Когда же мы проходили мимо маленького домика, построенного, если это только возможно, небрежнее прочих, мы со всей несомненностью услышали звук игры на гребешке и крайне удивились. Мы постучали в дверь четыре раза, но никто не открыл нам.

— Эгей! — крикнул Фредриксон. — Есть кто дома?

И в ответ мы услышали тоненький голосок:

— Нет! Никого нету!

— Чудно, — сказал я. — Кто же это тогда говорит там внутри?

— Это я, дочь Мимлы, — ответил голосок. — Только убирайтесь-ка отсюда, да поживее, я не открою никому, пока мама не вернётся!

— А где твоя мама? — спросил Фредриксон.

— Она на Празднике Сада, — печально произнёс голосок.

— Почему же ты не пошла вместе с ней?! — возмущённо спросил Зверок-Шнырок. — Может, ты слишком маленькая?

Тут дочь Мимлы разревелась и воскликнула:

— У меня болит горло! Мама думает, у меня дифтерит!

— Открой дверь, — ласково сказал Фредриксон. — Мы осмотрим твоё горло. Не бойся.

И дочь Мимлы открыла дверь. Шея у неё была повязана шерстяным платком, глаза совсем красные от слёз.

— Ну вот, давай посмотрим, — сказал Фредриксон. — Открой рот. Скажи: а-а-а-а!

— А ещё мама думает, что это может быть сыпной тиф или холера, — мрачно сказала дочь Мимлы. — А-а-а-а!

— Никакой сыпи, — сказал Фредриксон. — А горло болит?

— Ужасно, — простонала дочь Мимлы. — Вот увидите, моё горло совсем закроется, и я больше не смогу ни дышать, ни есть, ни говорить.

— Марш в постель, — испуганно сказал Фредриксон. — Пойдём отыскивать твою маму. Сию же минуту!

— Не надо! — воскликнула дочь Мимлы. — По правде сказать, я только притворилась. Я вовсе не больна. Мне просто нельзя было идти с мамой на Праздник Сада, ведь я такая невозможная, что временами мама устаёт от меня!

— Притворилась? Зачем? — недоумённо спросил Фредриксон.

— Потехи ради! — ответила дочь Мимлы и снова разревелась. — Мне не знаю как скучно!

— Захватим её с собой и пойдём на этот их праздник, — предложил Супротивка.

— А если Мимла рассердится? — возразил я.

— Да нет же! — восхищённо воскликнула дочь Мимлы. — Мама любит иностранцев! Вдобавок она наверняка позабыла, какая я невозможная. Она всё забывает!

Крошка Мимла скинула с себя шерстяной платок и выбежала из домика.

— Поторопитесь! — крикнула она. — Король наверняка давно уже пустил в ход свои сюрпризы!

— Король! — воскликнул я, и у меня захолонуло на сердце. — Настоящий Король?!

— А что тут удивительного? — спросила дочь Мимлы. — Самый что ни на есть настоящий! Самодержец, самый великий Король на свете! А сегодня у него день рождения, ему стукнуло сто!

— Похож на меня? — прошептал я.

— Нет, вовсе нет! — удивлённо возразила дочь Мимлы. — С какой стати ему походить на тебя?

Я пробормотал что-то невразумительное и покраснел. Разумеется, это была незрелая идея. Но всё же… Помыслить-то о таком во всяком случае не возбраняется… Я ощущал в себе что-то этакое королевское. Ну да ладно. Так или иначе я получу возможность увидеть Самодержца и, быть может, даже побеседовать с ним!

В Королях есть нечто совершенно особенное, нечто достойное, возвышенное, неприступное. Вообще-то я никем не склонен восхищаться (разве что Фредриксоном). Но Королём можно восхищаться и не чувствовать себя при этом ничтожеством. Это чудесное ощущение.

Тем временем дочь Мимлы бежала всё дальше и дальше по холмам, перескакивая через булыжные стены.

— Послушай, — сказал Супротивка. — Для чего вы понастроили столько стен? Запирать в них кого-нибудь или, наоборот, отгораживаться?

— Фу-ты ну-ты, да ни для чего, — отвечала дочь Мимлы. — Просто верноподданным приятно строить стены, ведь тогда можно захватить с собой еду и выбраться на лоно природы… Мой дядя построил семнадцать километров! Вы бы удивились, если бы увидели моего дядю, — без умолку тараторила дочь Мимлы. — Он учит все буквы и все слова спереди назад и сзади наперёд и ходит вокруг них, пока не уверится, где они оказались. Если слова очень длинные и сложные, он может заниматься ими часами!

— Например, гарголозимдонтолог, — сказал Супротивка.

— Или антифилифренпотребление, — сказал я.

— О! — воскликнула дочь Мимлы. — Уж если они такие длиннющие, он становится лагерем возле них. Ночью он закутывается в свою длинную рыжую бороду. Полбороды служит одеялом, полбороды матрацем.

Днём у него в бороде живут две маленькие белые мышки, и им не приходится платить никакой квартплаты, такие они милые!

— Прошу прощенья, но мне кажется, она снова говорит неправду, — сказал Зверок-Шнырок.

— Мои братья и сёстры тоже так думают, — сказала дочь Мимлы. — У меня их не то четырнадцать, не то пятнадцать, и каждый думает так. Я самая старшая и самая умная. Ну вот мы и пришли. Скажите маме, что это вы заманили меня пойти с вами.

— А как она выглядит? — спросил Супротивка.

— Она круглая, — отвечала дочь Мимлы. — У неё все круглое. И внутри, наверное, тоже.

Мы остановились перед высоченной стеной с проходом, увенчанным гирляндами. Наверху висела афиша с текстом:

ПРАЗДНИК САДА САМОДЕРЖЦАВход свободный!Добро пожаловать, добро пожаловать! Ежегодный Праздник-сюрприз, на этот раз в Величественном Стиле по поводу Нашего столетнего юбилея. Не пугайтесь, если что-то произойдёт.

— А что может произойти? — спросил Скалотяп.

— Все что угодно, — ответила дочь Мимлы. — Это-то и есть самое интересное.

Мы вошли в Сад. Он был запущенный, заросший на какой-то бесшабашный, развесёлый манер.

— Прошу прощенья, здесь водятся дикие звери? — спросил Зверок-Шнырок.

— Хуже того, — прошептала дочь Мимлы. — Пятьсот процентов гостей просто-напросто пропадают бесследно! Об этом умалчивают. Ну, теперь я удираю. Привет!

Мы осторожно двинулись дальше. Дорога пролегала в густом кустарнике — длинном зелёном тоннеле из листвы, полном таинственного полумрака…

— Стой! — крикнул Фредриксон, навострив уши.

Дорогу пересекала пропасть! А внизу (нет, страшно сказать) затаилось что-то мохнатое с неподвижным взглядом, с длинными дрожащими лапами — гигантский паук!

— Чу! Сейчас посмотрим, злой он или нет, — прошептал Супротивка и сбросил вниз маленький камешек. Паук замахал лапами наподобие ветряной мельницы, повертел глазами направо и налево (ибо они были на стебельках).

— Искусственный, — заинтересованно сказал Фредриксон. — Ноги из стальных пружинок. Работа на совесть.

— Прошу прощенья, мне кажется, это дурная шутка, — сказал Зверок-Шнырок. — Вполне достаточно бояться уже того, что в самом деле опасно.

— Иностранцы, чего с них взять, — пояснил Фредриксон, пожимая плечами.

Я был глубоко потрясён, и не столько пауком Самодержца, сколько другими вещами, Королю не подобающими.

На следующем повороте дороги висела афиша, большими весёлыми буквами извещавшая:

ВОТ МЫ И ИСПУГАЛИСЬ!

«Как может Король пробавляться такими детскими забавами, — с возмущением подумал я. — Это не солидно — в особенности если тебе сто лет! Ты должен дорожить восхищением своих верноподданных. Ты должен внушать почтение к себе!»

Мало-помалу мы добрались до искусственного озера и недоверчиво стали его осматривать.

У берега стояли маленькие пёстрые лодки, украшенные флагами цветов Самодержца. Над водой приветливо склоняли ветви деревья.

— Посмотрим, можно ли этому верить, — пробормотал Супротивка и ступил в светло-красную лодку с синими поручнями.

Мы выплыли на середину озера, и Король таки оглоушил нас новым сюрпризом. Возле лодки взметнулся большущий столб воды и окатил нас с головы до пят. Зверок-Шнырок, разумеется, вскрикнул от испуга. Прежде чем мы достигли суши, нас окатило четыре раза, а на берегу встретила афиша, констатирующая:

ВОТ МЫ И ИСКУПАЛИСЬ!

Я был совершенно сбит с толку и не на шутку смущён проделками Короля.

— Ничего себе Праздник Сада, — пробормотал Фредриксон.

— А мне нравится! — воскликнул Супротивка. — Король, сразу видать, парень свой в доску! Он нисколько не принимает себя всерьёз.

Я бросил на Супротивку испепеляющий взгляд, но сдержал себя.

Мы вошли в целую систему каналов с путаницей мостов. Мосты были совсем ветхие или коварно слеплены из картона. Иной раз приходилось, с трудом удерживая равновесие, ступать по трухлявым стволам деревьев или висячим мостам из истрёпанных шнурков и обрывков верёвок. Но ничего особенного не случилось, если не считать того, что Скалотяп воткнулся головой в илистую мель, что, казалось, чрезвычайно подбодрило его.

— Ха-ха! — крикнул вдруг Супротивка. — На сей раз он нас не обманет!

С этими словами Супротивка подошёл к большущему чучелу быка и щёлкнул его по носу. Представьте себе наш ужас, когда бык жутко взревел, опустил рога (к счастью, тоже чучельные) и поддел Супротивку так, что тот, описав красивую дугу, шмякнулся в розовый куст. Естественно, находившаяся поблизости афиша торжествующе возвестила:

ОБ ЭТОМ ВЫ И НЕ ПОМЫШЛЯЛИ!

Тут я подумал, что Самодержец всё же не лишён чувства юмора.

Так мало-помалу мы привыкали к Сюрпризам и всё глубже и глубже забирались в запущенный Сад Короля, проходя через беседки из листвы и всевозможные скрытые тайники, под водопадами и над пропастями с искусственными кострами. Но Самодержец придумал для своих верноподданных не только люки-ловушки, электрические разряды и прочие страсти-напасти на стальных пружинах. Пошныряв под кустами, в расщелинах скал и дуплах деревьев, 91 можно было найти гнёзда с крашеными или позолоченными яйцами. На каждом яйце была выведена красивая цифра. Я нашёл яйца под номерами 67, 14, 890, 223 и 27. Это была лотерея Его Величества Самодержца. Вообще-то я не люблю соревнований — меня каждый раз коробит, когда я проигрываю, но разыскивать яйца мне понравилось. Больше всех яиц нашёл Скалотяп, и нам стоило немалого труда убедить его не есть их, а приберечь до раздачи призов. Вторым шёл Фредриксон, за ним я, потом Супротивка, слишком ленивый, чтобы искать, и последним Зверок-Шнырок, который безо всякого метода торкался повсюду.

Наконец мы увидели длинную пёструю ленту, привязанную бантами между деревьев. Большая афиша уведомляла:

А ВОТ СЕЙЧАС ПОЙДЁТ ВЕСЕЛЬЕ ТАК ВЕСЕЛЬЕ!

Мы услышали радостные возгласы, выстрелы, музыку — посреди Сада праздник был в самом разгаре.

— Я, пожалуй, останусь здесь, подожду вас, — печально сказал Скалотяп. — Там так шумно!

— Хорошо, — сказал Фредриксон. — Только смотри не потеряйся.

Мы остановились на краю открытой зелёной лужайки, заполненной верноподданными Самодержца. Они скатывались с горок, кричали, пели, бросали друг в дружку гранаты и сосали сахарную вату. Посреди лужайки стоял большой круглый дом с развевающимися вымпелами, он был полон белых коней в серебряной сбруе и весело кружился.

— Что это? — восхищённо воскликнул я.

— Карусель, — ответил Фредриксон. — Я же показывал тебе чертёж этой машины. Сечение неужели не помнишь?

— Но то выглядело совсем иначе, — возразил я. — А здесь и кони, и серебро, и вымпелы, и музыка!

— И шестерни, — добавил Фредриксон.

— Не угодно ли господам соку? — спросил рослый Хемуль в фартуке, который был ему решительно не к лицу (я всегда говорил, что у хемулей нет вкуса). Он налил нам по стакану и с важным видом сказал.

А теперь вы должны пойти поздравить Самодержца. Сегодня ему исполнилось сто лет!

С противоречивыми чувствами взял я стакан и возвёл глаза на трон Самодержца. Вот он сидит предо мной во всей своей морщинистой красе и совсем не такой, как я. Не могу изъяснить, что я испытал — разочарование или облегчение. Возвести глаза на трон это целое событие, торжественное и важное. У каждого тролля должно быть что-нибудь такое, на что надо смотреть снизу вверх (и, разумеется, сверху вниз), что-нибудь этакое, внушающее почтение и благородные чувства. А то, что я увидел, был Король с короной набекрень и цветами за ушами. Король, который хлопал себя по коленкам и притопывал в такт музыке, аж трон подскакивал! Под троном у него был ревун[3], и он то и дело пускал его в ход, когда хотел чокнуться с кем-нибудь из своих верноподданных. Не скрою, я был ужасно смущён и удручён.

Но вот ревун проревел и смолк, и Фредриксон сказал:

— Имеем честь поздравить. С первым столетием.

Я взял хвост на караул и ненатуральным голосом сказал:

— Ваше Величество Самодержец, дозвольте беглецу с дальних берегов принести вам пожелание счастья. Эту минуту я запомню надолго!

Король удивлённо посмотрел на меня и хихикнул.

— Ваше здоровье! — сказал он. — Вы промокли? Что сказал бык? Только, ради бога, не уверяйте меня, будто никто из вас не провалился в бочку с сиропом. О, как славно быть королём!

Король устал от нас и реванул ревуном.

— Эй, верные мои люди! — вскричал он. — Остановите кто-нибудь эту карусель. Все — сюда! Начинаем раздачу призов!

Карусель и качели остановились, прибежали все те, кто нашёл яйца.

— Семьсот первый! — крикнул король. — Кто нашёл семьсот первый?

— Я, — сказал Фредриксон.

— Извольте! Пользуйтесь на здоровье, — сказал Самодержец и протянул ему чрезвычайно красивый лобзик, именно такой, о каком Фредриксон давно мечтал. Затем стали выкликать другие выигравшие номера; верноподданные длинной вереницей выстроились перед троном, смеялись и болтали. Всяк сверчок и зверок что-нибудь да выиграл.

Супротивка и Зверок-Шнырок сложили свои призы рядком перед собой и налегли на них, ибо призы состояли главным образом из шоколадных драже, марципанов в виде хемулей и роз из сахарной ваты. А Фредриксон держал на коленях целую кучу полезных, но неинтересных вещей, главным образом инструменты.

Наконец Самодержец взошёл на трон и крикнул:

— Дорогой мой народ! Дорогие мои придурковатые, сварливые и неразумные верноподданные! Вы получили как раз то, что вам лучше всего подходит, и большего не заслуживаете. Руководствуясь своею столетней мудростью, мы прятали яйца в тайниках трёх родов. В тайники первого рода попадают, когда тыркаются без толку во все стороны или слишком ленивы, чтобы искать, и в этом случае призы съедобны. Тайники второго рода находят, когда ищут спокойно, методично и рассудительно. Такие призы на что-нибудь да годятся. Зато в тайники третьего рода можно попасть, лишь обладая воображением. Такие призы вовсе ни на что не годятся. Слушайте же, вы, неисправимые дорогие придурковатые верноподданные. Кто искал яйца в самых фантастических тайниках? Под камнями, в ручьях, на верхушках деревьев, в бутонах цветов, у себя в карманах или в муравейниках? Кто нашёл яйца под номерами шестьдесят семь, четырнадцать, восемьсот девяносто, девятьсот девяносто девять, двести двадцать три и двадцать семь?

— Я! — крикнул я с такой силой, что аж подскочил на месте и тут же сконфузился.

А вслед за мною кто-то ещё, уже не так громко, выкликнул:

— Девятьсот девяносто девятый!

— Выступи вперёд, бедняга тролль, — сказал Самодержец. — Вот тебе ни на что не пригодное вознаграждение для мечтателя. Нравится оно тебе?

— Страшно нравится, Ваше Величество, — выдохнул я из себя и впился глазами в приз.

Двадцать седьмой был, бесспорно, наилучший — украшение для гостиной, пенковый трамвайчик на коралловой подставке. На передней площадке прицепного вагона можно было хранить английские булавки. Шестьдесят седьмой номер была инкрустированная гранатами мутовка для сбивания шампанского. Ещё я выиграл акулий зуб, законсервированное колечко дыма и разукрашенную ручку к шарманке. Можете себе представить, как я был счастлив?!

И можете ли вы понять, дорогие читатели: я почти простил Самодержцу, что он вёл себя так не по-королевски, более того — он вдруг предстал в моих глазах настоящим славным Королём.

— А что мне? — крикнула дочь Мимлы (нечего и удивляться, что это она нашла приз девятьсот девяносто девятый).

— Крошка Мимла, — серьёзно сказал Король. — Ты должна поцеловать Нас в нос.

Дочь Мимлы взобралась на колени к Самодержцу и поцеловала его в его старый самодержавный нос, меж тем как все прочие кричали ура и поедали свои призы.

Это был Праздник Сада с размахом. С наступлением сумерек повсюду в Парке Сюрпризов засветились разноцветные фонари, начались танцы, затеялись веселые потасовки. Самодержец раздавал воздушные шары, открывал большущие бочки с сидром, повсюду горели бивачные костры, на которых варили суп и жарили колбасу.

Прохаживаясь между гостей, я заметил большую мимлу, которая, казалось, состояла всецело из округлостей. Я приблизился к ней, отвесил поклон и сказал:

— Прошу прощения, возможно ли, что вы та самая Мимла?

— Та самая! — ответила Мимла и засмеялась. — Елки-палки, чего только я не ела! Очень жаль, что ты получил такие чудные прибытки!

— Чудные?! — воскликнул я. — Что может быть лучше ни к чему не пригодного вознаграждения для мечтателя. И учтиво добавил: — Естественно, ваша дочь получила главный приз.

— Она честь семьи, — гордо согласилась Мимла.

— Так вы больше не сердитесь на неё? — спросил я.

— Сержусь? — удивилась Мимла. — С какой стати? Мне некогда сердиться. У меня не то восемнадцать, не то девятнадцать детишек, их надо обстирывать, укладывать спать, одевать, раздевать, кормить, просмаркивать, утешать и морра знает, что еще. Нет, мой юный друг, мне приходится куда как весело!

— А что ваш уникум-брат? — продолжал я беседу.

— Брат? — спросила Мимла.

— Да, дядюшка вашей дочери, — пояснил я. — Тот, что спит в своей рыжей бороде. (Слава те, Господи, я ни словом не обмолвился о мышах, что жили в бороде.)

Мимла расхохоталась во всё горло и сказала:

— Ну и доченька у меня! Она всё наврала! Насколько мне известно, у неё вовсе нет никакого дядюшки. Ну пока, охота покружиться на карусели.

С этими словами Мимла сгребла в охапку столько своих детишек, сколько вместилось, и шагнула к одному из красных сидений, которое влёк за собой серый в яблоках конь.

— Уникум-мимла, — сказал Супротивка с неподдельным удивлением.

На спине коня сидел Зверок-Шнырок с каким-то странным выражением на лице.

— Как дела? — спросил я. — Тебе невесело?

— Ничего, спасибо, — пробормотал Зверок-Шнырок. Мне жутко хорошо. Вот только всё кружишься, кружишься, и становится как-то не по себе…

— Сколько кругов ты уже накружил? — спросил я.

— Не знаю, — уныло ответил он. — Много-много!

— Прошу прощенья, но я должен! Может, мне больше никогда в жизни не придется кружиться на карусели… О, она опять завертелась!

— Пора домой, — сказал Фредриксон. — Где Король?

Но Самодержец был увлечён катанием с горок, и мы тихо-мирно удалились. Один только Супротивка остался. Он заявил, что они с Мимлой собираются качаться на качелях до самой зари. На краю лужайки мы нашли своего Скалотяпа. Он дрых, зарывшись в мох.

— Привет, — сказал я. — Ты не пойдёшь получать свои призы?

— Призы? — удивлённо моргая, переспросил Скалотяп.

— Ну да, яйца, которые ты нашёл, — сказал Фредриксон. Ты набрал их целую дюжину.

— Я съел их, — сконфуженно сказал Скалотяп. — От нечего делать, пока я вас ждал.

Очень интересно, что выиграл бы Скалотяп и кому достались его призы. Возможно, Самодержец приберег их до своего следующего столетнего юбилея.

Муми-папа перевернул страницу и сказал:

— Глава шестая.

— Погоди минутку, сказал Снусмумрик. — А мой папа любил ту мимлу?

— Спрашиваешь! — ответил Муми-папа. — Насколько мне помнится, они бегали вместе как угорелые и смеялись до упаду.

— Он любил её больше, чем меня? — спросил Снусмумрик.

— Но ведь тебя тогда ещё не было на свете, — отвечал Муми-папа.

Снусмумрик фыркнул, натянул шляпу на уши и отвернулся к окну.

Муми-папа поглядел на него, поднялся, мягко прошлёпал к угловому шкафу и долго рылся там на верхней полке. Вернулся он с длинным, блестящим акульим зубом.

— На, — сказал он, — твой папа часто любовался им.

Снусмумрик поглядел на акулий зуб.

— Красивый, — сказал он. — Повешу над своей постелью. А он ушибся, когда бык швырнул его в розовый куст?

— Нет, — ответил Муми-папа. — Супротивка мягкий, как кошка, да к тому же рога у быка были чучельные тоже, мягкие.

— Ну а что сталось с другими выигрышами? — спросил Снифф. — Трамвайчик-то стоит под зеркалом в гостиной, а где всё остальное?

— Н-да, шампанского-то мы никогда не пили, — словно спохватившись, сказал Муми-папа. — Так что мутовка, наверное, всё время пролежала в ящике кухонного стола. А кольцо дыма растаяло, годы-то или…

— А разукрашенная ручка к шарманке! — воскликнул Снифф.

— Н-да, — сказал Муми-папа. — Если б только я знал, когда у тебя день рождения. Да только твой папа всё время пропадал неизвестно где с календарём.

— А как же мои именины! — умолял Снифф.

— Ладно, будет тебе на именины подарок, но пока это покрыто тайной, — сказал Муми-папа. — А теперь тихо, читаю дальше.


2012-17, Детская электронная библиотека - Мои сказки, авторам и правообладателям